«Как роман»: книга о любви к чтению
  вернуться Время чтения: 10 минут   |   Комментариев: 1
Сохранить

«Как роман»: книга о любви к чтению

Писатель Даниэль Пеннак о том, как пробудить в детях светлые чувства к литературе.

Педагогическое эссе «Как роман» — ещё одна книга для взрослых, которые отчаялись привить детям любовь к чтению. Её автор, французский писатель Даниэль Пеннак, сам много лет проработал учителем литературы в школе с «трудными подростками» (он может быть вам известен по своей повести «Школьные страдания» — о том, что безнадёжных двоечников не существует). Вопрос о том, как взрастить в тинэйджерах любовь к чтению, был для него вопросом первостепенной важности.

В поисках ответа автор преуспел: его ученики заражались любовью к книгам и с лёгкостью справлялись со школьной программой. Подход, который этому способствовал, может вызвать негодование у сторонников дисциплины и обязательных списков литературы.

Дело в том, что Пеннак исходит из простой мысли: любви по принуждению не бывает.

Как и в «Школьных страданиях», Пеннак старается доказать: детская неуспеваемость и нежелание читать — вовсе не следствие плохих способностей или излишней тяги к телевизору. В их основе — страх: быть осуждённым за непонимание, получить плохую отметку, не справиться с трудностями.  

 

Источник: tenor.co

Наши представления о чтении, утверждает Пеннак, полны стереотипов. Мы наделяем чтение чудодейственными свойствами («Только так можно быть образованным человеком, только так можно познать мир, чтение гораздо благороднее какого-то там просмотра телевизора и походов в кино!»), описываем его, как добродетель, при этом частенько используем как наказание («Не почитаешь — никаких компьютерных игр!»). В результате для ребёнка книга — это и недоступный Святой Грааль, и неподъёмный бесполезный «кирпич» (она даже горит плохо — попробуй сжечь плотную толстенную пачку бумаги).

Хотите, чтобы ребёнок с удовольствием обращался к книгам?

Забудьте догму «Надо читать». В конце концов, человек имеет право не читать вообще, если не испытывает в этом необходимости.

Перестаньте постоянно «выскакивать из-за угла» и требовать от ребёнка анализа прочитанного (по мнению Пеннака, это важное читательское право — молчать о книге, быть с ней наедине).

И перестаньте диктовать, как именно читать книги. Да-да, книги можно не дочитывать, можно пропускать страницы, их можно бросать и к ним возвращаться!

Хорошо, скажете вы, я согласен со всеми доводами и больше никогда не произнесу фразу «Надо читать». Но этот ребёнок как не брал в руки книги, так и не берёт, а в школе отчётность, знаете ли, да и вообще, чтение — увлекательный процесс, как ему это показать?

Предоставим слово учителю литературы. Вот он стоит перед классом...

…И само собой разумеется, они не любят читать.

Слишком много слов в книгах. Страниц тоже. И вообще слишком много книг.

Нет, читать они решительно не любят. Тому свидетельство — лес поднятых рук в ответ на вопрос учителя:

— Кто из вас не любит читать?

В этом квазиединодушии даже чувствуется некоторый вызов. Кое-кто рук не поднял (в том числе Сицилийская вдова), но это знак подчёркнутого безразличия к вопросу.

— Ну и хорошо, — говорит учитель, — раз вы не любите читать… я сам буду читать вам всякие книги.

И тут же, перейдя от слов к делу, открывает портфель и достает во‑от такущую книжищу, толстую, прямо‑таки кубическую, нет, правда, жуть какую огромную, в глянцевой обложке.

В общем, книгу так уж книгу…

— Готовы?

Они не верят своим глазам, не верят ушам. Этот псих собирается им все это прочесть? Да на это уйдут годы! Растерянность… Даже некоторая напряженность… Такого не бывает — чтоб учитель вздумал весь год читать. Или он отъявленный бездельник, или тут какой‑то подвох.

Больно хитрый, поймать нас хочет. А потом подай ему список новых слов, отчет о прочитанном…

Они переглядываются. Некоторые на всякий случай кладут перед собой листок и берут ручку.

— Нет-нет, записывать ничего не надо. Просто послушайте.

Ещё по этой теме:

Чтение как наказание

Тут возникает новая проблема — куда себя девать? Что происходит с телом в четырех стенах класса, если отнять у него алиби шариковой ручки и чистого листа? Что с собой делать в подобной ситуации?

— Устраивайтесь поудобнее, расслабьтесь…

(Скажет тоже! «Расслабьтесь…»)

Заклепкам-и-казакам не удаётся совладать с любопытством:

— Вы собираетесь прочесть всю эту книгу? Вслух?

— Ты вряд ли что‑нибудь услышишь, если я буду читать про себя…

Застенчивый смешок. Но юная Сицилийская вдова в такие игры не играет. Шёпотом, достаточно громким, чтобы всем было слышно, она роняет:

— Мы уже не в том возрасте.

Предубеждение распространённое… В основном среди тех, кому никогда по‑настоящему не дарили чтения. Другие‑то знают, что для этого удовольствия возраста не существует.

— Если через десять минут ты убедишься, что это тебе не по возрасту, подними руку, и я найду тебе другое занятие. Договорились?

— А что за книга‑то? — спрашивает «Берлингтон» с видом человека многоопытного и искушённого.

— Роман.

— А про чего?

— Трудно сказать, пока не прочтёшь. Ладно, все слушают? Отставить разговоры. Приступим.

Они слушают… скептически, но слушают.

— Глава первая: «В восемнадцатом столетии во Франции жил человек, принадлежавший к самым гениальным и самым отвратительным фигурам этой эпохи, столь богатой гениальными и отвратительными фигурами…»

***

«…В городах того времени стояла вонь, почти невообразимая для нас, современных людей. Улицы воняли навозом, дворы воняли мочой, лестницы воняли гнилым деревом и крысиным помётом, кухни — скверным углём и бараньим салом; непроветренные гостиные воняли слежавшейся пылью, спальни — грязными простынями, влажными перинами и остро-сладкими испарениями ночных горшков. Из каминов несло серой, из дубилен — едкими щелочами, со скотобоен — выпущенной кровью. Люди воняли потом и нестираным платьем; изо рта у них пахло сгнившими зубами, из животов — луковым соком, а их тела, когда они старели, начинали пахнуть старым сыром, и кислым молоком, и болезненными опухолями. Воняли реки, воняли площади, воняли церкви, воняло под мостами и во дворцах. Воняли крестьяне и священники, подмастерья и жёны мастеров, воняло все дворянское сословие, вонял даже сам король — он вонял, как хищный зверь, а королева — как старая коза, зимой и летом».

Дорогой господин Зюскинд, спасибо вам! Ваши страницы источают аромат, который щекочет ноздри и нервы. Никогда у вашего «Парфюмера» не бывало читателей увлечённее, чем эти тридцать пять подростков, столь не расположенных вас читать.

 

Источник: tumblr

Через десять минут, можете мне поверить, Сицилийская вдова сочла, что по возрасту вы ей очень подходите. Трогательно было смотреть, как она закусывала губу, боясь своим смехом заглушить вашу прозу. «Берлингтон» широко раскрыл глаза, будто это уши, и — «Тихо вы там! Заткнитесь, ну!» — едва кто‑нибудь из его товарищей не выдерживал и прыскал. Где‑то странице на тридцать второй, там, где вы сравниваете вашего Жана-Батиста Гренуя, оказавшегося на попечении у мадам Гайар, с клещом, затаившимся в засаде (помните? «Одинокий клещ, сосредоточившись в себе, сидит на своем дереве, слепой, глухой и немой, и только вынюхивает, годами вынюхивает на расстоянии нескольких миль кровь проходящих мимо живых…»), — так вот, где‑то на этих страницах, где мы впервые погружаемся во влажные глубины Жана-Батиста Гренуя, Заклепки-и-казаки уснул, уронив голову на руки.

Уснул сладким сном, мирно посапывая. Нет-нет, не надо его будить, ведь так хорошо уснуть под колыбельную — это же самая первая из радостей чтения. Он снова стал маленьким, Заклепки-и-казаки, маленьким и доверчивым… и он ничуть не старше, когда, разбуженный звонком, восклицает:

— Блин, я все проспал! Что там было у мамаши Гайар?

***

И вам спасибо, господа Маркес, Кальвино, Стивенсон, Достоевский, Саки, Амаду, Гари, Фант, Даль, Роше, спасибо всем вам, живым и мёртвым!

Ни один из тридцати пяти противников чтения не стал дожидаться, пока учитель доберётся до конца той или иной из ваших книг, он дочитал ее раньше. Зачем откладывать на неделю удовольствие, которое можно получить сегодня вечером?

— Этот Зюскинд, он кто?

— Он жив?

— А что ещё он написал?

— «Парфюмер», — он что, по‑французски написан? Похоже, что по‑французски.

(Спасибо, спасибо, господин Лортолари, спасибо, труженики и труженицы перевода, огненные языки Пятидесятницы, спасибо!)

Проходят недели, и…

— Ну супер — «Хроники объявленной смерти»! А «Сто лет одиночества», месье, — это про что?

— Ой, месье, Фант — это вообще! «Мой пес Глупыш» — правда умора!

— А Ажар… ну, который Гари… «Жизнь впереди» — во класс!

— Ну Роальд Даль даёт! Как у него тётка пристукнула своего чувака мороженым окороком, а потом скормила ментам улику, я прямо отпал!

Конечно, конечно, суждения ещё незрелые, формулировки не отточены… но это придёт… пусть читают… все придёт.

— Месье, а смотрите, «Раздвоенный виконт», «Доктор Джекил и мистер Хайд», «Портрет Дориана Грея» — все книжки примерно про то же: добро, зло, двойник, совесть, искушение, всякие такие вещи, правда?

— Правда.

— А про Раскольникова можно сказать, что он романтический герой?

Вот видите… уже приходит.

 

Источник: mashable.com

***

Между тем никакого чуда не произошло. И заслуга учителя тут невелика. Просто радость чтения была совсем близко, задавленная у этих ребят давним, глубоко угнездившимся страхом: они боялись, что не поймут. Они забыли, что такое книга, что она может дать. Забыли, что любой роман — это, прежде всего, рассказанная история. Не знали, что роман должен читаться как роман: утолить в первую очередь нашу жажду интересных историй.

Наслаждение сюжетом дополняется обаянием стиля. Перевернув последнюю страницу, мы не остаемся в одиночестве — с нами эхо голоса. Голос Зюскинда — даже через двойной фильтр перевода и учительского голоса — совсем не похож на голос Маркеса — «с первых слов заметно!» — или Кальвино. И возникает удивительное ощущение: штамп говорит со всеми одинаково, а Зюскинд, Маркес, Кальвино, говоря каждый своим языком, обращаются именно ко мне, рассказывают свою историю только мне и никому другому — мне, Сицилийской вдове, мне, Безлошадному байкеру, мне, Заклепкам-и-казакам, мне, «Берлингтону», и я уже не путаю их голоса и выбираю тот, что мне больше нравится.

Они были замкнуты, зажаты перед закрытой книгой. Теперь они вольно плавают на ее развернувшихся страницах.

Ну да, голос учителя, конечно, помог примирению, он избавил их от усилий расшифровки, чётко обрисовал ситуации, расставил декорации, облёк плотью персонажей, выделил темы, оттенил нюансы, выполняя, насколько возможно, свою функцию фотографического проявителя. Но очень скоро голос учителя становится помехой: одно удовольствие мешает другому, более утончённому.

— Когда вы нам читаете, месье, это, конечно, помогает, но потом я люблю побыть один на один с книгой…

Потому что голос учителя — история, доставшаяся даром, — помирил меня с письменностью и тем самым вернул мне вкус к моему тайному и безмолвному голосу алхимика, того самого, который каких‑то десять лет назад был зачарован тем, что «мама» на бумаге — это самая настоящая живая мама.

Истинная радость от чтения и состоит в открытии этой необычайной личной связи: автор и я… Одиночество написанного взывает о воскрешении текста моим собственным немым одиноким голосом.

Учитель тут не более чем сваха. Настало время ему тихонечко, на цыпочках удалиться.

Изображение в оформлении статьи: Сеймур Йозеф Гай, 1852 

По материалам:

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.

статьи по теме

Сила книги и безграничность воображения

Можно ли заставить школьников читать?

Что мы видим, когда читаем?