Быть университетом в России

Логика развития высшего образования в Российской империи и СССР складывалась особенным образом — и продолжает влиять на все нововведения современности.

Время чтения: 13 минут
Быть университетом в России

То, как работает высшее образование сегодня — результат долгого исторического процесса, который в России обладает собственными характерными чертами. Многие из них мы принимаем как само собой разумеющиеся, но только потому, что не можем посмотреть на них со стороны.

Об исторических корнях и институциональных традициях российского университета нам рассказал Михаил Соколов — профессор факультета политических наук и социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, специалист по социологии академического мира.

 

Фото: postnauka.ru


Когда в Российской империи возникали университеты, они вырастали напрямую из государственного аппарата, а не появились сами по себе и потом как-то в него инкорпорировались. Сравним это с историей старых европейских университетов, которые иногда возникали задолго до соответствующих государств (современная Италия, к примеру, на 750 лет моложе Болонского университета), и всегда — независимо от них.

Сначала был университет, где-то рядом возникало государство, затем университет отчасти — но только отчасти — встраивался в государственную образовательную систему. С более молодыми университетами это было не совсем так, но у них уже была перед глазами именно такая модель. Они внутренне ощущали, что такое положение вещей — университет как отдельная, автономная от государственной власти сущность, — единственно правильное.

В Российской империи эта модель была перевёрнута с ног на голову: университет возникает как ответвление государственного аппарата.

Когда он возникает таким образом, и бюрократам, и всем остальным сложно думать, что университет представляет из себя какую-то независимую сущность. Модель университета заимствовалась, сама идея тоже заимствовалась, но когда её переносили в Россию, она оказывалась настолько переиначенной — даже вопреки воле людей, которые её переносили, — что менялась до совершенной неузнаваемости.

Здание Петербургской Академии наук, при которой в 1724 году был открыт первый в России университет.

Источник: dic.academic.ru

Поэтому появилось некоторое количество уникальных российских изобретений — например, ВАК и вся система централизованной аттестации. Везде в условном «западном» мире степень выдает конкретный университет. Дата создания университета — это дата выпуска буллы или хартии, который позволяет коллегии ученых выдавать степени. Степень — это основа идентичности университета; нет своей степени — университета тоже нет. И только в Российской империи право утверждать присвоение степени почти сразу передается централизованному государственному органу — вначале Министерству народного просвещения, теперь — ВАК.

Но, может быть, самое сильное наследие такого происхождения — преобладание чисто технократической идеологии, согласно которой высшее образование нужно потому, что оно удовлетворяет потребности страны в определённых категориях специалистов.

Причем за определение того, что такое «потребности страны», отвечают чиновники.

Российские бюрократы по отношению к университетам всегда чувствовали себя несколько неуверенно. С одной стороны, это привлекательная идея: у всех есть университеты — и у нас должны быть университеты, не хуже, чем в Европе. Высшее образование в периферийных или полупериферийных странах обычно развиваются именно таким образом. С другой стороны, сама идея универсального, свободного образования была для них чрезвычайно некомфортной.

Вот идея института — гораздо лучше. Специализированный институт, учреждённый при ведомстве, готовит специалиста определённого профиля, а тот идёт работать в это же ведомство. Польза для государства очевидна.

Идея же университета как сообщества, в котором люди духовно и интеллектуально растут сами над собой, для всей этой системы абсолютно чужда. Зачем им расти, если непонятно, какая от этого польза? От этого даже вред может получиться.

Берлинский университет, созданный Вильгельмом фон Гумбольдтом в 1810 году, ставший главной моделью исследовательского университета.

Фото: Heike Zappe

И поэтому европейская гумбольдтовская идеология, согласно которой университет нужен для того, чтобы способствовать развитию своих студентов (а интеллектуально развитые люди уж как-нибудь там пригодятся), — всегда была абсолютным табу для Российской империи, потом — для Советского союза, да и, по большому счету, для постсоветской России.

В чём это выражается? Прежде всего — в тенденции создавать узкоспециализированные образовательные программы и лишать преподавателей и студентов свободы маневра.

В 1830-е годы Министерство народного просвещения уже было озабочено тем, что студенты приходят в университет (созданный по германской модели, где свобода выбора очень большая) и учатся чему хотят.

Тогда впервые возникает идея собрать со всех профессоров конспекты их лекций и проверить на предмет крамолы — и некомпетентности, которая, надо признать, тоже имела место. А потом созревает план создать где-нибудь в Москве единый конспект курса и заставить всех его озвучивать по всей стране, причем роль профессоров сводилась только к тому, чтобы принимать экзамены. Получается, что идея дистанционного образования a la Coursera в каком-то смысле была в умах министерских бюрократов уже тогда — есть головной вуз, выпускающих программы, и есть все остальные, которые играют вспомогательную роль.

Поэтому университет, который не даёт специализированного образования — малопонятное для России явление. Часто ссылаются на советскую власть как на создателя программ, заточенных под конкретные ниши на рынке труда, — но на самом деле это система ещё досоветская. Она возникала в умах бюрократов на всем протяжении 19 века, вместе с идеей о том, что надо регулировать выпуск по каждой специальности. Николай II в начале XX века говорил, что не нужно создавать больше университетов, потому что половина студентов учится на юристов, а столько юристов нам не нужно.

Это звучит, как будто было произнесено сегодня: нам больше не нужны юристы — давайте выпускать инженеров и поддерживать инженерные институты.
 

Потом случилась Первая мировая война. Николаю приходилось идти на уступки, потому что власть теряла популярность. И уступка приняла довольно характерную форму: люди хотят учиться на юристов — так пусть они учатся на юристов; сделаем им что-нибудь приятное — к тому же юридическое образование в основном платное и казну не отягощает. Примерно также было и в ранней постсоветской России. Всё вокруг было плохо, но люди хотя бы могли учиться, на кого хотели.

В чем Советский союз был уникальным в мировом масштабе явлением — так это в том, что он очень сильно сдерживал экспансию всеобщего высшего образования.

К состоянию, в котором высшее образование становится де-факто всеобщим, в XX веке постепенно шли самые разные страны. Возможность получить бесплатное — или, по крайне мере, очень доступное высшее образование, — постепенно становится глобальной. Почему это происходит — на самом деле никто толком не знает.

Есть более оптимистическая теория, согласно которой так производится генерализованный культурный капитал, который обязательно пригодится, хотя и неизвестно как. А есть различные пессимистические объяснения, — например, про то, что это способ сдерживать кризисы капиталистического перепроизводства. Так или иначе, в этом глобальном движении Советский союз один стоял как скала. Госплан ограничивал набор студентов по всем специальностям; никакого платного набора, естественно, не было; и хотя существовали некоторые обходные пути, в целом это был бастион.

К 1991 году Союз и его сателлиты подошли с одним из самых больших сегментов среднего специального образования среди индустриальных стран — и самых маленьких сегментов высшего. Поэтому воспоминания о том, что «мы были самой образованной страной» по отношению к высшему образованию очень плохо связаны с реальностью.

Главное здание МГУ, 1954 год.

Источник: dobriiden.ru

Но зато всё было подсчитано, и люди с образованием теоретически должны были легко найти своё место в обществе. В действительности всё было не так: юмористы-эстрадники заканчивали судостроительные институты, политики учились в сельскохозяственных вузах — человеческие судьбы складывались самым непредсказуемым образом, как и везде. То есть уровень соответствия между образованием и занятиями в позднем СССР был, видимо, примерно таким же, как в США, или в Западной Европе.

Что-то с этим сделать очень сложно — в конечном счете, любая экономика сегодня перестраивается слишком быстро и непредсказуемо, чтобы система образования за ней успевала — но в России и в государственных планах, и в умах оставалось представление, что это глубоко неправильно.

Мысль о том, что если человек пошёл учиться на психолога, а в результате станет кем-то другим, не вписывается в эту модель мира.

Если он не будет психологом, то будет безработным, — или он просто зря потратил лучшие годы своей жизни. Отчасти именно это создаёт спрос на образовательные специальности, которые кажутся привлекательными, потому что связаны с привлекательной профессией, хотя реальная связь между юридическим или экономическим образованием и профессией — очень маленькая.

Поэтому попытки ввести в России модель либерального образования, не привязанного к определённой специальности, наталкиваются на ментальный барьер: как это ребёнок не учится ничему конкретному? Зачем он тогда это делает?


90-е, рынок и пределы государственного контроля

В Советском Союзе, помимо ограничений по количеству специалистов с высшим образованием, существовали жёсткие квалификационные требования и общественные ожидания, предполагавшие, что для подъема по социальной лестнице это образование совершенно необходимо. Десятилетиями люди смотрели на это как на ключ к жизненному успеху. И как только выясняется, что вуз может раздвинуть жесткие рамки Госплана, студентов становится всё больше и больше — отчасти в силу культурной инерции.

В 1990-е годы доступное высшее образование — одно из немногих социальных благ, которое государство могло предоставить, потому что стоило это относительно немного, и значительную часть расходов население брало на себя.

И Россия действительно быстро становится одной из самых образованных стран — в смысле числа вузовских дипломов на душу населения. Появляется какое-то количество платных вузов, расширяется государственное образование, открываются новые специальности и факультеты. Происходит быстрая экспансия, — сначала за счет бюджета, потом внебюджета, медленно, но неуклонно растущего.

Странно, но правительство, хоть и поддерживало эту экспансию, сдерживало рост внебюджета. До 2003 года ещё действовало правило: на одного платного студента должно приходиться 2 бюджетника. Потом от этого правила отказались, и к середине 2000-х сектор платного образования очень сильно вырос: к 2007 году количество платных студентов уже превысило количество бюджетников.

Итак, в 90-е годы были запущены два процесса: экспансия платного образования и рост рыночно успешных специальностей — юристов, менеджеров, экономистов.
 

Фото: Анри Картье-Брессон

Инженерных специальностей, открытых после 1991 года — очень мало, в некоторых областях их не было совсем.

Государство по-прежнему сохраняло контроль над высшим образованием, но лишь в некоторых отношениях. Количество студентов в платных вузах и качество их подготовки в 90-х и ранних 2000-х не особенно регулировалось. Платные вузы с самого начала, как правило, принимали людей по результатам собеседования, — то есть, де-факто, принимали кого угодно.

Регулировалось лицензирование специальностей — и это было узким местом, потому что вузы, у которых были открыты популярные направления подготовки, стремились сохранить эту нишу для себя. В некоторых областях этот поток действительно удалось сдержать: негосударственного медицинского образования, например, у нас практически нет, потому что медики выступали единым фронтом и не допустили этой экспансии вообще.


Разруха не в университетах, а в головах

В конце 2000-х в отношении бюджетных вузов снова начались попытки закрутить гайки, чтобы обеспечить выпуск студентов, удовлетворяющих потребности народного хозяйства. Именно тогда начали резать места на социально-гуманитарные специальности, усилились попытки контролировать качество образования.

Ведомство под названием Рособрнадзор, — о котором ещё в 2005 году почти ничего не было слышно, — пришло в каждый вуз, начало проверять учебные программы и стало постоянным источником бедствий для всех вузовских преподавателей. Учебная часть выросла в одно из главных подразделений университета, потому что именно она создает бумажный экран между его внутренней жизнью и проверяющими инстанциями.

Всё это создало очень большую бюрократическую нагрузку, но удалось ли тем самым добиться большей экономической отдачи от высшего образования — спорный вопрос. Огромное количество денег было потрачено не на преподавателей, а на людей, которые имитировали реальность, которую проверяющие из Москвы хотели бы видеть.

Что должно измениться? Наверное, ведущая студенческая мотивация. Больше реализма в отношении жизненных шансов — вот что могло бы помочь, — но вряд ли это можно реализовать с помощью бюрократической инициативы.

Наверное, главное изменение должно произойти не в университетах, а в головах студентов.
 

Фото: Марина Юрченко

Куда-то должно деться представление о магической связи диплома и последующей занятости — которое для большинства популярных профессий (кроме, может быть, медицины и IT) уже совершенно нереалистично.

Кроме представления о привлекательности профессий должны быть представления о вероятности встроиться в них после выпуска — с учетом размера рыночной ниши, возможных экономических изменений и так далее. Тогда становится понятно, что, реалистично взвешивая свои шансы, многим старшеклассникам лучше ещё в 9 классе ориентироваться на получение качественного инженерного образования, а не некачественного правового.

В стабильной экономике такие представления возникают как обобщение опыта семьи и социального окружения. В нестабильной им неоткуда взяться. Оперативно же производить подобные изменения в умах ни одно министерство в мире не умеет.

Российский рынок высшего образования, возможно, ещё десятилетия будет штормить из-за последствий бурных трансформаций XX века.

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.
5 апреля 2016, 12:00

Оставайтесь в курсе


У вас есть интересная новость или материал из сферы образования или популярной науки?
Расскажите нам!
Присылайте материалы на hello@newtonew.com
--