Абсурд и детская литература: случай Хармса
  вернуться Время чтения: 14 минут   |   Комментариев: 2
Сохранить

Абсурд и детская литература: случай Хармса

Почему Даниил Хармс ненавидел детей, как в детской литературе СССР появился абсурдизм и почему старухи по-прежнему продолжают вываливаться из окон.

Говорят, что Даниил Иванович Хармс страшно не любил детей. Да он и сам в этом не раз откровенно признавался. В его записной книжке сохранилась запись следующего вида: «Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!». А в комнате у него висел рисунок с изображением дома, на котором красовалась жутковатое «Здесь убивают детей». Но самое главное, что Даниил Иванович не просто не любил детей — он при этом был известным детским писателем.

Так уж вышло, что при жизни Хармса вышло много книг и журналов с его «детскими» стихами, а из многочисленных «взрослых» произведений было опубликовано всего два стихотворения. Первое из них начиналось так:

Как-то бабушка махнула
и тотчас же паровоз
детям подал и сказал:
пейте кашу и сундук.

Как мы увидим и дальше, деление взрослое/детское здесь не такое уж чёткое и прямолинейное. И в том, что «педофоб» Хармс при жизни был известен исключительно в качестве детского писателя, есть определённая логика. Во-первых, детская литература в это время была занятием, в котором можно было зарабатывать хоть какие-то деньги, заниматься творческой работой и при этом не чувствовать себя полностью скованным идеологией «победившего пролетариата» и революционного строительства. А во-вторых...

Иван Топорышкин и милиционер

Окажись вы на месте Хармса в 1930-е годы, у вас было бы не так уж много способов легального существования. Можно было зарабатывать на жизнь переводами, можно было писать в стол, занимая простенькую должность при каком-нибудь министерстве. Можно было, наконец, сочинять произведения для детей. Для Хармса, как и для Александра Ивановича Введенского, это было наиболее приемлемым вариантом.

Даже их «взрослые» произведения в чём-то были немного «детскими» — и наоборот, в самых, на первый взгляд, невинных произведениях для детей угадывались черты абсурда и деформированной реальности, которые наиболее ярко выражены в произведениях, о публикации которых они не могли даже помышлять.

 
Даниил Хармс на балконе Дома книги, 1930-е годы.
(источник: d-harms.ru)
 
Хармс в 1930-е годы.
(источник: d-harms.ru)

Возьмём для примера одно из самых известных детских стихотворений Хармса, повествующее о неудачной охоте.

Иван Топорышкин пошёл на охоту,
с ним пудель пошёл, перепрыгнув забор.
Иван, как бревно провалился в болото,
а пудель в реке утонул, как топор.

Иван Топорышкин пошёл на охоту,
с ним пудель вприпрыжку пошёл, как топор.
Иван повалился бревном на болото,
а пудель в реке перепрыгнул забор.

Иван Топорышкин пошёл на охоту,
с ним пудель в реке провалился в забор.
Иван как бревно перепрыгнул болото,
а пудель вприпрыжку попал на топор.

Первая строфа ещё содержит в себе какой-то смысл, хоть и неутешительный: главный герой отправляется на охоту и сразу же погибает. Не произошло ни одного события, а повествование уже завершено. К концу стихотворения смерть Топорышкина и его пуделя остаётся всё такой же бесславной, но окончательно лишается всякой логики. За счёт перестановки элементов стиха реальность распадается, превращается в остроумное нагромождение слов: пудель «в реке» проваливается в забор, Иван перепрыгивает болото почему-то «как бревно».

В лексиконе обэриутов бессмысленная, вырванная из своего контекста вещь называлась «фарлушкой».

Первой фарлушкой был обледенелый предмет с торчащими из него железками, найденный Николаем Алексеевичем Заболоцким и Игорем Владимировичем Бахтеревым недалеко от квартиры Хармса. Мир, состоящий из бессмысленных обломков-фарлушек — итог многих «взрослых» произведений Хармса. Сравните стихотворение об Иване Топорышкине с прозаическим фрагментом под названием «Сон Калугина»:

«Калугин заснул и увидел сон, будто он сидит в кустах, а мимо кустов проходит милиционер. Калугин проснулся, почесал рот и опять заснул, и опять увидел сон, будто он идет мимо кустов, а в кустах притаился и сидит милиционер. <...> Заснул и опять увидел сон, будто он идет мимо кустов, а в кустах притаился и сидит милиционер.

Тут Калугин проснулся и решил больше не спать, но моментально заснул и увидел сон, будто он сидит за милиционером, а мимо проходят кусты. Калугин закричал и заметался в кровати, но проснуться уже не мог».

Здесь всё тоже заканчивается невесело. Проспав четыре дня, Калугин страшно отощал, в булочной вместо пшеничного хлеба ему подсунули полуржаной, а под конец санитарная комиссия, пройдя по квартирам с проверкой, признала Калугина антисанитарным. «Калугина сложили пополам и выкинули его как сор». Разница только в том, что детское стихотворение до конца остаётся игровым и как бы сказочным, а второе, взрослое, наполнено гнетущим бытом. Нарушение порядка пресекают его бдительные стражи — милиционеры, дворники и санинспекции.

История «Чижа» и «Ежа»

Детей Даниил Иванович не любил, а вот взрослые не очень-то любили его самого. В 1928 году, когда Даниилу Ивановичу не исполнилось и двадцати трёх, прошло последнее большое публичное выступление обэриутов. Стихи публике не слишком понравились, да и постановка «Елизаветы Бам» прошла с умеренным успехом. Вечер проходил в Петербургском Доме Печати, что дало возможность одному критику сострить в газетной заметке: «Вчера в „Доме печати“ происходило нечто непечатное».

 
Афиши к вечеру в Доме Печати расклеивались именно таким образом: попарно и одна — в перевернутом виде.
(источник: d-harms.ru)

В коммунистической действительности абсурдные стихи, разъезжающие по сцене трехколёсные велосипеды и полное отсутствие традиционной сюжетной логики выглядели как что-то порочное и такое же неуместное, как и товарищ Калугин, проспавший четыре дня подряд.

А вот в детской литературе Хармс и его друзья-соратники некоторое время вполне преуспевали. Для детей они начали писать во многом благодаря Самуилу Яковлевичу Маршаку, который руководил детской секцией Госиздата. В 1928 году как раз появился новый журнал для детей «Ёж» (Ежемесячный Журнал). Хармс и Александр Введенский, а также Николай Заболоцкий стали его постоянными авторами. Спустя два года они присоединились и к журналу «Чиж» (Чрезвычайно Интересный Журнал), предназначенному для совсем юных читателей.

В этих журналах и издательствах создавалась настоящая детская литература, на которой выросло уже много поколений детей и родителей.

Ещё в начале XX века считалось, что ребёнок — это всего лишь не вполне полноценный взрослый. В детских журналах печатались христианские поучения, сведения о железнодорожным деле, или же, в лучшем случае, умилительные стихи о красивых цветах и добрых зверятах. Сегодня почти все эти произведения забыты, а вот стихи Хармса и Введенского, не говоря уже о сочинениях Маршака и Чуковского, дети отлично знают до сих пор.

 
Обложка книги «Театр» (Л., 1928)
(источник: d-harms.ru)
 
«Во-первых и во-вторых» (Л., 1929)
(источник: d-harms.ru)

Впрочем, без идеологического заказа и в детской литературе нельзя было обойтись, поэтому друг Хармса Леонид Липавский под псевдонимом «Леонид Савельев» писал, к примеру, стихи про Ленина и Великий Октябрь. «Идеологические» стихи Хармса были заметно слабее других (см. стихотворения о колхозе «Влас и Мишка», «Что мы заготовляем на зиму»), но даже рассказ о шествии пионерского отряда он умел превратить в весёлую считалку:

Шёл по улице отряд —
сорок мальчиков подряд:
раз,
два,
три,
четыре
и четырежды
четыре,
и четыре
на четыре,
и ещё потом четыре.

Во многих стихах обэриутов чувствуются фольклорные мотивы: юмор народных небылиц (см. «ехала деревня мимо мужика») и фантасмагория волшебных сказок. Возможно, поэтому их произведения очень нравились детям. Встречи с юными читателями тоже пользовались большим успехом, чему способствовал и узнаваемый образ Хармса–«англичанина»: он ходил в клетчатом костюме и гетрах, в кепке и с трубкой, что у прохожих на улицах Ленинграда неизменно вызывало недоумение.

Контроль над литературой для детей тоже постепенно усиливался. В 1931 году было заведено «дело о вредительстве в детской литературе», Введенского сослали в Курск, вскоре вслед за ним отправился и Хармс. Обвинения пали на весь круг Маршака; критики нашли в детских стихах «Чижа» и «Ежа» доведение до абсурда и ту самую вольную игру с реальностью, которая была для них неприемлема во «взрослых» произведениях обэриутов. Сохранились показания Хармса, который не отрицает эту взаимосвязь:

«К наиболее бессмысленным своим стихам, как, напр., стихотворение "О Топорышкине"... я отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные. И сознание, что они неразрывно связаны с моими непечатающимися заумными произведениями, приносило мне большое внутреннее удовлетворение…»

 
Даниил Хармс, автопортрет (1933 г.)
(источник: d-harms.ru)

Через какое-то время Введенский и Хармс вернулись в Петербург и продолжили работу над произведениями для детей. Но группа обэриутов уже распалась, как и всякие надежды на литературное признание.

«...уж лучше мы о нём не будем больше говорить»

В стихотворении, которое принадлежит уже другому члену ОБЭРИУ Юрию Владимирову, девочку отправляют в магазин за покупками. Пока до неё доходит очередь, Нина забывает, за чем её туда послали: предметы в голове путаются местами, получается абсурд.

Наконец, очередь Нинки.
Нина твердит без запинки:
— Дайте фунт кваса,
Бутылку мяса,
Спичечный песок,
Сахарный коробок,
Масло и компот.
Деньги — вот.

Но если покупки юной Ниночки заканчиваются более-менее благополучно (продавец только удивляется диковинной просьбе о спичечном песке и сахарном коробке — «верно, товар заграничный»), то читатель Хармса хорошо знает, что поход в магазин легко может обернуться для героя катастрофой. В рассказе «Жил-был человек» некий Кузнецов отправляется в лавку за столярным клеем, потому что у него сломалась табуретка. Внезапно на Кузнецова падает кирпич.

«Кузнецов упал, но сразу же вскочил на ноги и пощупал свою голову. На голове у Кузнецова вскочила огромная шишка. Кузнецов погладил шишку рукой и сказал:
— Я гражданин Кузнецов, вышел из дома и пошёл в магазин, чтобы... чтобы... чтобы... Ах, что же это такое! Я забыл, зачем я пошёл в магазин!»

Падает второй кирпич, а затем и третий. Кузнецов забывает, куда он пошёл и откуда вышел (из погреба? а может из бочки?) В конце концов Кузнецов забывает, кто он такой, а затем полностью лишается разума.

«— Ну и ну! — сказал Кузнецов, почесывая затылок. — Я... я... я... Кто же я? Никак я забыл, как меня зовут? Вот так история! Как же меня зовут? Василий Петухов? Нет. Николай Сапогов? Нет. Пантелей Рысаков? Нет. Ну кто же я?

Но тут с крыши упал пятый кирпич и так стукнул Кузнецова по затылку, что Кузнецов окончательно позабыл всё на свете и крикнув "О-го-го!", побежал по улице».

 
Обложка рукописной копии сборника «Случаи» (1933—1939 гг.)
(источник: d-harms.ru)
 
Рукопись рассказа «Петров и Камаров».
(источник: d-harms.ru)

Если в детских произведениях обэриутов «звезда бессмыслицы», по выражению философа Якова Друскина, сияет не слишком ярко, то их взрослые сочинения с определённого момента оказываются насквозь пронизаны абсурдом. В «Ёлке у Ивановых» Александра Введенского Рождество превращается в настоящий конец света, а Хармс начинает писать короткую прозу, в которой каждый раз оказывается, что писать здесь, в общем-то, не о чем. Как в рассказе о рыжем человеке, у которого не было глаз и ушей, рук, ног и даже внутренностей — вообще ничего не было. Рассказчик заключает: «лучше мы о нём не будем больше говорить».

Стремление разрушить привычные взаимосвязи между вещами доходит до своего предела. Поэтому многие произведения Хармса вызывают не только смех, но и лёгкий ужас.


Дети и вываливающиеся старухи

Вернёмся к вопросу, с которого начали: почему же известный детский писатель не любил детей? Автор его биографии «Жизнь человека на ветру» Валерий Шубинский предполагает, что Хармс видел в детях своих экзистенциальных соперников. Для ребёнка, как писал ещё Корней Чуковский в своей известной работе «От двух до пяти», слово «имеет такой же конкретный характер, как и та вещь, которую оно обозначает. Оно, так сказать, ото­ждествляется с вещью». Играя со словами, ребёнок играет с самой реальностью.

Поэтому для ребёнка мир ещё не опредмечен, не закован в твёрдые формы.

Дети, в отличие от взрослых, могут видеть мир впервые, связи между вещами для них ещё не до конца установлены. Как в известном стихотворении Хармса, ребёнок может внезапно перестать быть самим собой: «Я теперь уже не Петька, я теперь автомобиль». В игровом мире каждый закон в любой момент может быть нарушен. Точно также и поэзия обэриутов разрушает привычные связи между фрагментами реальности.

Но если сначала казалось, что эти связи можно проложить по-новому, увидев мир в его целостности, то постепенно Хармс приходит к логике, в которой нет вообще никакой связи — к логике абсурда. Как выразился Александр Введенский, «я убедился в ложности прежних связей, но не могу сказать, какие долж­ны быть новые. <...> И у меня основное ощущение бес­связности мира и раздробленности времени».

В самом первом опубликованном стихотворении Хармса («Как-то бабушка махнула…») дети соседствуют с «бабушкой». Что-то объединяет эти два возраста — ту же связь мы находим в повести «Старуха». Рассказчик находит в своей комнате мёртвое тело, от которого никак не может избавиться.

«— А что, по-вашему, хуже: покойники или дети? — спросил я.
— Дети, пожалуй, хуже, они чаще мешают нам. А покойники все-таки не врываются в нашу жизнь, — сказал Сакердон Михайлович.
— Врываются! — крикнул я и сейчас же замолчал».

 
Рисунок по повести «Старуха» Хармса (Лиза Штормит).
(источник: vzmoscow.ru)

Покойник — явный знак присутствия смерти, то есть неотвратимого события, которое труднее всего осмыслить с помощью разума. Дети находятся на другом конце жизненного цикла, в котором мир далёк от распада, но ещё не обрёл устойчивые очертания. Вероятно, поэтому ребёнок и вызывает у Хармса такие противоречивые чувства. Писатель, который очень хорошо умел смотреть на мир глазами ребёнка, видел чуть-чуть дальше детского взгляда.

Некоторые трактуют произведения Хармса как сатиру на советский режим. Так, даже в детском стишке о самоваре можно увидеть пародию на уравнительный механизм распределения благ и предсказание его будущего краха («Наклоняли самовар, / Будто шкап, шкап, шкап, / Но оттуда выходило / Только кап, кап, кап»). Но если бы это была только сатира, то ни дети, ни взрослые спустя почти сто лет просто не стали бы читать и перечитывать эти произведения. Этого не происходит — популярность Хармса, напротив, лишь растёт. Здесь всё глубже, а потому интереснее.

Поэтому старухи продолжают вываливаться из окон — от «чрезмерного любопытства», как замечает рассказчик, а не от страшной советской действительности и жестокости «кровавого режима».

За спонтанной и весёлой детской игрой следует распад всякого определённого смысла. Так детская литература, вызывающая восхищение у детей, становится литературой абсурда, которая вызывает не меньшее восхищение, но в то же время и ужас. Герой, который не знает, откуда на улице взялся тигр, перестаёт понимать, кто он такой, бросается по улице с криком «Ого-го!» и растворяется в воздухе.

Вот, собственно, и всё.

По материалам:

  • Шубинский В. Даниил Хармс. Жизнь человека на ветру. — М.: Corpus, 2015.
    corpus.ru
  • Жаккар Ж.Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. — М.: Академический Проект, 1995.
Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.

статьи по теме

Витгенштейн в школе: может ли гений быть преподавателем

Антисемитизм советский математический

Тест: найдите абстрактное в конкретном