Антисемитизм советский математический
  вернуться Время чтения: >15 минут   |   Комментариев: 7
Сохранить

Антисемитизм советский математический

Бытовой антисемитизм, увы, не редкость. Но как вышло, что через много лет после войны евреев почти официально и при общем попустительстве притесняли в советских университетах?

Антисемитизм в советском образовании — феномен, который с советских времен считается как бы несуществовавшим. Дискриминацию по национальному признаку на Мехмате МГУ (и в ряде других вузов) никогда официально не признавали и не обсуждали. Этого нет в официальной истории университетов. Никто и никогда не нёс ответственности и не приносил приличествующих извинений.

С другой стороны, попытки тем или иным способом ограничить допуск евреев в главные математические вузы были всем известны и, по свидетельству очевидцев, воспринимались как нечто почти само собой разумеющееся. А кроме свидетельств очевидцев от тех мрачных времен практически ничего не осталось. Естественно, МГУ, МИФИ или МФТУ имени Баумана не публиковали официальных циркуляров на данный счет, тем более тема не обсуждалась в советской прессе. В 1970-1980-е годы злоключениям евреев в советской системе образования были посвящены статьи в самиздате, самая известная из которых — статья «Интеллектуальный геноцид» Валерия Сендерова 1980-го года. В сети и в печати по-русски она появилась сравнительно недавно, английский перевод был распространен намного раньше.

Вообще положение дел в советских математических вузах стало довольно быстро известно прежде всего на Западе, что спровоцировало ряд научных скандалов.

Предыстория

Кадр из фильма «Тайное и явное (Цели и деяния сионистов)», 1973

 

Специфическая дискриминация евреев на технических факультетах началась примерно в 1968 году. С этим связано сразу несколько причин.

Во-первых, приблизительно в это время окончательно завершается «оттепель», система закручивает гайки. После правления Хрущева и последующего пересменки Леонид Брежнев в 1966 году официально становится генеральным секретарем ЦК КПСС и провозглашает курс на «развитой социализм». Стало ясно, что граждане вряд ли увидят становление коммунистической утопии при жизни, поэтому дальнейшая либерализация общественных отношений стала выглядеть бессмысленной.

Инициатива оказывается наказуемой, вольнодумство — порицаемым. В 1968 году военное вторжение в Чехословакию окончательно убедит всех в серьёзности намерений советской власти.

В 1967 году Израиль выходит победителем из Шестидневной войны против сразу пяти арабских стран и увеличивает свою территорию в три раза. СССР разрывает дипломатические отношения с еврейским государством, а официальная пропаганда государства берет курс на борьбу с сионизмом. Израиль рассматривается как американский форпост на Ближнем Востоке, а сионизм, соответственно, как идеология милитаристского капитализма. В это же время в еврейской среде СССР все больше людей стремится эмигрировать. Массовая эмиграция среди евреев существовала (и была фактически разрешена) на протяжении десяти лет до Афганской войны. О том, к каким она привела последствиям, мы поговорим позднее.

В 1968 году был насильственно госпитализирован в психиатрическую больницу математик и диссидент Александр Есенин-Вольпин. Внебрачный сын знаменитого русского поэта и переводчицы Надежды Вольпин (и еврей по матери), математик успел отсидеть при Сталине и полежать в психушке при Хрущеве. В 1965 году он организовал первый с 1920-х годов протестный митинг в СССР на Пушкинской площади в Москве. Тогда, кстати, никого не посадили, а к самому Есенину-Вольпину пришли через три года. За него массово вступились коллеги математики, написавшие так называемое «Письмо девяносто девяти». Многим из них это скоро стоило работы: среди них Наум Нейман, Исаак Яглом, Александр Кронрод, Петр Новиков, Юрий Шиханович. Все они были заметными лицами в математической среде, и большинство из них были евреями.

Исследователи проблемы антисемитизма в советской математике, как правило, отмечают общую диспропорцию евреев в научной среде того времени. К 1960-м годам на некоторых главных физических и математических факультетах СССР евреи составляли почти 50% от общего числа студентов. Похожая ситуация наблюдалась и в математических школах, и среди победителей тематических олимпиад. Почему так получилось, толком не известно. Расхожие объяснения вроде «евреи более склонны к математике, потому что привыкли вести бухгалтерию в лавках» выглядят в лучшем случае надуманными. Но в условиях широко распространенного в СССР бытового антисемитизма сам этот факт неизбежно привлекал внимание и раздражал некоторых людей.


Лица

Лев Понтрягин
Великий математик и, по его словам, жертва сионистской клеветы.

Среди тех, кто имел отношение к антисемитской политике МГУ, обычно называют нынешнего ректора вуза Виктора Садовничего. При этом, обвиняя профессора, свидетели событий говорят, что действия Садовничего были обусловлены исключительно карьеризмом, и после перестройки никаких антисемитских поползновений от его лица замечено не было. Не так обстояло дело с академиками, считающимися главными идеологами репрессий — речь прежде всего об Иване Виноградове и Льве Понтрягине. Эти люди фактически полностью контролировали математическое отделение Академии наук СССР и, благодаря административной власти, могли ограничивать публикации отдельных учёных в ведущих журналах, а также контролировать процессы защиты диссертаций и передвижения людей по карьерной лестнице. 

Возможно, было бы легче представить процесс как вариант «лысенковщины» — когда невыдающихся способностей бюрократы и карьеристы пользуются властью, чтобы утвердить свое положение за счёт настоящих ученых. Однако ни Виноградов с Понтрягиным, ни их «соратники по борьбе», не были посредственными учеными, а были величинами национального и мирового уровня (как, разумеется, и пострадавшие от их политики еврейские математики). Кроме того, многие из них были в натянутых отношениях с советской властью и остро реагировали на попытки партийного контроля науки.

Таким образом, травля ученых велась прежде всего по «идейным» соображениям.

Академик Понтрягин, практически прекративший публиковать еврейских авторов в редактируемых им журналах, в своей автобиографии пишет о том, что таким образом «боролся с международным сионизмом». Под руководством Виноградова Математический институт имени Стеклова за десять лет остался полностью без сотрудников-евреев. Наконец, с 1964 по 1984 год ни один еврей не был избран в Академию наук СССР. «Традицию» переломил Израиль Гельфанд, все же избранный академиком после, как считается, многолетнего противостояния Понтрягина. К тому времени он уже состоял в нескольких зарубежных академиях наук.

Израиль Гельфанд
Великий математик и первый за десять лет назад академик среди советских математиков-евреев.


Апогеем событий стал скандал с невключением Григория Маргулиса в состав делегации на Международный конгресс математиков в Хельсинки в 1978 году. Пикантность была в том, что там Маргулису должны были вручить медаль Филдса — высшую математическую награду. Со следующего года ученому разрешили выезжать за рубеж, а Понтрягин прекратил представлять СССР в руководстве Международного математического союза.


Гробы и газовые камеры

Кадр из фильма «Тайное и явное (Цели и деяния сионистов)», 1973

 

Для взрослых математиков — а тем более состоявшихся ученых — загубленная карьера и вражда с коллегами могут быть «всего лишь» невзгодами на жизненном пути, с которыми может помочь справиться жизненный опыт, связи, положение, семья, наконец, смена образа жизни и та же эмиграция. Другое дело — вчерашние школьники, уже уверенные в своём таланте и способностях, но узнавшие при поступлении, что лучшие вузы не для них.

Математическая политика в Советском Союзе для многих из них означала разбитые мечты, разочарование в призвании, необходимость с ранних лет приспосабливаться к грязным правилам игры.

Иногда и вовсе абитуриент в МГУ или МФТИ впервые в жизни сталкивался с антисемитизмом.

Кадр из фильма «Тайное и явное (Цели и деяния сионистов)», 1973

 

Стоит сказать, до поступления многие из этих юношей и девушек искренне считали себя русскими и были ими не только по культуре, но и по паспорту — об этом свидетельствовала знаменитая «пятая графа». Однако же приемная комиссия в обязательной автобиографии требовала указывать также паспортные данные родителей (если национальность родителей различалась, они могли «выбрать» национальность ребенка при получении метрики). Наконец, имели значения отчества родителей — если дедушку звали как-то подозрительно, это не проходило мимо внимания вуза (хотя, очевидно, что, например, имя Иосиф мог носить и нееврей, особенно учитывая дореволюционную традицию называть детей по святцам).

Таким образом, решающую роль в судьбе несовершеннолетнего математика могла сыграть и ¼ еврейской — более того, предположительно-еврейской — крови. 
Эдвард Френкель
Выдающийся американский математик, которого за происхождение не взяли в советские математики.

Процесс, если опираться на свидетельства очевидцев, происходил примерно так. Когда бывший школьник оказывался настолько наивен или несведущ, что собирался поступить в «топовый» математический вуз, его, как правило, начинали отговаривать заранее. Эдвард Френкель, сегодня профессор Калифорнийского университета, вспоминает, что в школе заочного обучения его специально пригласили письмом в Москву, чтобы сказать: «Евреев не принимают в Московский государственный университет». Михаил Шифман, профессор Университета Миннесоты, благодарит своего однокашника (сегодня — профессора МФТИ) Петра Гусятникова, еще в школе отговорившего его даже пытаться подать документы в МГУ.

Тем не менее, не все выпускники поддавались на уговоры (или запугивания). Когда доходило до письменных экзаменов, евреев заранее распределяли так, чтобы их не оказалось больше одного-двух человек на аудиторию. В ряде случаев, говорят, напротив, всех сгоняли в одну аудиторию, которую сами поступающие в шутку называли «газовой камерой». Письменная часть экзамена состояла из пяти задач, причем пятая из них считалась практически нерешаемой. Тройку гарантировало идеальное решение двух задач. Это, в частности, означало, что планка для прохождения экзамена была сравнительно низкой, поэтому недобора в условиях предполагаемого отсева евреев возникнуть не могло.

С другой стороны, поскольку засчитывались лишь чистые «плюсы» за решение без помарок, почти всегда была возможность воспользоваться малейшей неточностью в решении и «опустить» отметку до двух баллов. Задачи тех, кого предполагалось отсеять, подвергались казуистической критике. Примеры подобных исправлений и отметок в основном взяты из упомянутой работы «Интеллектуальный геноцид», откуда они перекочевали в статьи других авторов на тему. 

В качестве курьезов приводятся комментарии экзаменаторов, которые могут по достоинству оценить даже люди, далекие от математики. Так, один абитуриент в ходе рассуждения упомянул, что квадратный корень из восьми больше двух, примечание по этому поводу гласило «нет доказательств». Еще один поступающий дал ответ на задачу «x=1 или x=2». Отметку снизили, указав, что следует писать «x=1; 2». Но в другом случае абитуриент не получил проходной балл именно за этот «правильный» ответ. 

Кадр из фильма «Тайное и явное (Цели и деяния сионистов)», 1973

 

На устном экзамене «нежелательным» поступающим предлагались специальные задачи, получившие имя «задачи-убийцы» или «задачи-гробы». Во многих случаях это были труднейшие олимпиадные задачи, решение которых далеко выходило за рамки школьной программы. Такие задачи правила прямо запрещали использовать на экзаменах в вузах. Надо сказать, спрашивать «гробы» начинали обычно после двух-трех довольно легких пунктов, каждый из которых, впрочем, разбирался со всей тщательностью и сопровождался десятками вопросов по теории. Упомянутого Френкеля в ходе такого допроса «срезал» экзаменатор, признавший неправильным определение окружности как «точек плоскости, равноудаленных от данной точки» — правильным ответом считалось только «все точки плоскости, равноудаленные от данной точки».

Экзаменуемые практически всегда жаловались на грубость со стороны приемной комиссии и вопросы не по существу, которые опять же, вопреки правилам, не фиксировались письменно. Если задача не требовала нетривиальных знаний и хода размышлений, которым не учат в школе, уж наверняка она требовала громоздкого многостраничного решения.

Характерно, что одному из «неправильных» абитуриентов удалось защитить апелляцию и поступить, когда экзаменатор, пытаясь доказать легкость решения, запутался в его изложении.

Конечно, некоторые евреи всё равно сдавали экзамен, а несдавшие, хотя и очень редко, успешно подавали апелляции. Но в целом собранная Сендеровым в «Интеллектуальном геноциде» статистика за жаркий 1978 год красноречива: из 47 поступающих на Мехмат неевреев поступили 40, из 40 евреев — 6. В МИФИ: 26 из 54 неевреев и 3 из 29 евреев. В МФТИ: 39 из 53 неевреев и 4 из 32 евреев.

Гетто

Кадр из фильма «Тайное и явное (Цели и деяния сионистов)», 1973

 

Те, кто не отчаялся после провала экзаменов в МГУ или другой ведущий вуз, а то и вовсе не собирался пытать там счастья, ушли учиться в более скромные места, где всем было плевать на национальность. Больше всего «беженцев» приняли факультеты прикладной математики Нефтяного института («Керосинка») и Института инженеров транспорта. Знакомые с положением дел ведущие математики беспокоились о судьбе способных студентов. Чтобы поддерживать среди них уровень на высоте, Сендеров и Белла Субботовская организовали полулегальные курсы под названием Народный университет (который быстро переименовали в Еврейский народный университет). Профессора и академики читали лекции десяткам студентов с 1978 по 1982 год. Иногда занятия проходили на квартирах, иногда — в любых свободных аудиториях по Москве, в том числе и в МГУ. 

Валерий Сендеров
Математик и диссидент, считавший, что евреи могут стать учеными вне государственной системы.

В 1982 году Сендеров и другой диссидент, Борис Каневский, также лектор курсов, были арестованы. Дома у основателя Еврейского народного университета нашли православную литературу, а на суде он признался, что готов и впредь бороться с советской властью, за что получил семь лет колонии (был освобожден в 1987). В том же году Белла Субботовская погибла в ДТП, причём близкие считали эту смерть подозрительной.

Отношение к евреям на математических факультетах усугубилось, но самой системе оставалось существовать недолго. Народный университет переродился в Независимый университет и был официально зарегистрирован в 1991 году. В 1983 году умер Виноградов, а в 1988 году — Понтрягин.

Отношение к евреям в матвузах к тому времени стало всем известным, и вскоре «традиция» сошла на нет, а ещё через короткое время историю заслонили более заметные события и разоблачения.

Михаил Горбачёв заявил на выступлении в США в 1987 году, что 50% американской математической школы обеспечили эмигрировавшие советские математики. Поскольку массовая эмиграция из СССР была возможна только в еврейской среде, очевидно, что речь шла именно об учёных, которые покинули страну в годы математического антисемитизма. Некоторые математики, например, профессор ВШЭ академик Викор Васильев сравнивают события с массовым бегством ученых из нацистской Германии, где стали изучать «немецкую математику» и «немецкую физику». Поскольку, как уже сказано, официальных исследований и признания самого факта репрессивной политики не имеется, тяжело объективно оценить реальный ущерб уровню ведущих вузов и математической школе в России в целом. Некоторые учёные считают, что ущерб есть, и большой. 

Кадр из фильма «Тайное и явное (Цели и деяния сионистов)», 1973

 

Их оппоненты, как тот же Понтрягин, утверждают, что все, кто мог уехать по закону, уехали бы всё равно. Якобы именно потому советское руководство и спустило негласный приказ ограничить прием евреев в вузы, хотя бы косвенно связанные с оборонной промышленностью и вообще технической наукой: последующая эмиграция могла бы поставить под угрозу секретность некоторой информации, подорвать мощь и престиж науки и оборонного комплекса СССР.

Судя по существованию тюрем-шарашек, это недалеко от истины: идеальный советский учёный должен был быть максимально ограничен в передвижениях, если не мог быть достаточно лоялен. Однако после Сталина посадить всех или запретить эмиграцию диаспоры было невозможно, из-за чего возникла коллизия.

Другое дело, как борьба властей с антисоветским потенциалом диаспоры была воспринята на местах. Очевидно, что если указания о евреях в соответствующих вузах существовали, в большинстве институтов и учреждений от них, насколько могли, отмахнулись. Зато на математических факультетах идею поддержали с энтузиазмом.

Всех причин тому мы, скорее всего, не узнаем никогда. Не только потому, что вся история по-прежнему живет лишь в слабеющих воспоминаниях, но не в учебниках и не в официальном поле. Ещё одна проблема может быть в том, что математики и их деятельность максимально далеки от остального мира, даже и научного. Вряд ли кто-то, кроме самих же математиков, хорошо понимает предмет и смысл их работы, поэтому в обществе они воспринимаются — чем дальше, тем больше — как эзотерическая община со своими законами, тайнами, труднодоступной историей. Нетрудно заметить, что этот образ во многом совпадает с популярным представлением о еврейской общине, отчего в двадцатилетней истории антисемитизма в математических вузах проступает трагический символизм, сколь интригующий, столь и пугающий.

Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.

статьи по теме

Маленький школьный музей и большая любовь к родине

Учёба в зарубежном вузе — шаг к взрослой жизни

«А скидочку дадите?», или частичные стипендии за рубежом