7 русских классиков о школе и учительстве
Текст: люся ширшова

7 отрывков из русской литературы о школе, актуальных и сегодня

Горькая доля репетиторов в исполнении Фонвизина, профессиональное выгорание педагога по версии Толстого, груз бумажной работы, подмеченный Чеховым.
Литературные произведения — то самое зеркало, на которое пенять нельзя. Образы и декорации, мастерски отрисованные талантливыми современниками, многое расскажут внимательному читателю о людях, их взаимоотношениях, особенностях эпохи и ценностях, проверенных временем.

Мы выбрали несколько образов, связанных с учительской практикой, из произведений тех писателей, кого проходят в школе и благополучно забывают после её окончания. Эти отрывки, может статься, не только воскресят неоднозначные воспоминания из собственного школьного детства, но и пробудят интерес к классике русской литературы.

Бестолковая наука в «Недоросле»

XVIII век
Денис Иванович Фонвизин «Недоросль» (1782)
Злободневная комедия о провинциальном дворянстве. Цыфиркин — один из учителей лентяя Митрофанушки, отставной сержант. Отличная иллюстрация особенностей времени: учителей во многих купеческих семьях нанимали «для галочки», чтобы обучить подрастающих юношей обязательной грамоте, получить «венечную грамоту», отдать на службу и женить.

Похоже на позднесоветское и постсоветское «учись, балбес, а то в институт не поступишь, в дворники пойдёшь»?
Митрофан:
Ну! Давай доску, гарнизонна крыса! Задавай, что писать.
цыфиркин:
Ваше благородие, завсегда без дела лаяться изволите.
Г-жа Простакова (работая):
Ах, господи боже мой! Уж робенок не смей и избранить Пафнутьича! Уж и разгневался!
цыфиркин:
За что разгневаться, ваше благородно? У нас российская пословица: собака лает, ветер носит.
Митрофан:
Задавай же зады, поворачивайся.
цыфиркин:
Всё зады, ваше благородие. Вить с задами-то век назади останесся.
Г-жа Простакова:
Не твое дело, Пафнутьич. Мне очень мило, что Митрофанушка вперед шагать не любит. С его умом, да залететь далеко, да и боже избави!
цыфиркин:
Задача. Изволил ты, на приклад, идти по дороге со мною. Ну, хоть возьмем с собою Сидорыча. Нашли мы трое...
Митрофан (пишет):
Трое.
цыфиркин:
На дороге, на приклад же, триста рублев.
Митрофан (пишет):
Триста.
цыфиркин:
Дошло дело до дележа. Смекни-тко, по чему на брата?
Митрофан (вычисляя, шепчет):
Единожды три — три. Единожды ноль — ноль. Единожды ноль — ноль.
г-жа простакова:
Что, что до дележа?
Митрофан:
Вишь, триста рублев, что нашли, троим разделить.
г-жа простакова:
Врет он, друг мой сердечный! Нашел деньги, ни с кем не делись. Все себе возьми, Митрофанушка. Не учись этой дурацкой науке.

Авторитарность учителя в «Отрочестве»

XIX век
Лев Николаевич Толстой «Отрочество» (1852–1854)
Продолжаем путешествие по учителям-антагонистам. В отрывке — описание урока для главного героя Коли и его брата Володи, который проводит для них St.-Jérôme, учитель истории.
Было уже без пяти минут три, когда я вернулся в класс. Учитель, как будто не замечая ни моего отсутствия, ни моего присутствия, объяснял Володе следующий урок. Когда он, окончив свои толкования, начал складывать тетради и Володя вышел в другую комнату, чтобы принести билетик, мне пришла отрадная мысль, что всё кончено и про меня забудут.

Но вдруг учитель с злодейской полуулыбкой обратился ко мне.
— Надеюсь, вы выучили свой урок-с, — сказал он, потирая руки.
— Выучил-с, — отвечал я.
— Потрудитесь мне сказать что-нибудь о крестовом походе Людовика Святого, — сказал он, покачиваясь на стуле и задумчиво глядя себе под ноги. — Сначала вы мне скажете о причинах, побудивших короля французского взять крест, — сказал он, поднимая брови и указывая пальцем на чернильницу, — потом объясните мне общие характеристические черты этого похода, — прибавил он, делая всей кистью движение такое, как будто хотел поймать что-нибудь, — и наконец влияние этого похода на европейские государства вообще, — сказал он, ударяя тетрадями по левой стороне стола, — и на французское королевство в особенности, — заключил он, ударяя по правой стороне стола и склоняя голову направо.
Я проглотил несколько раз слюни, прокашлялся, склонил голову набок и молчал. Потом, взял перо, лежавшее на столе, начал обрывать его и все молчал.
— Позвольте перышко, — сказал мне учитель, протягивая руку. — Оно пригодится. Ну-с.
— Людо... кар... Лудовик Святой был... был... был... добрый и умный царь
— Кто-с?
— Царь. Он вздумал пойти в Иерусалим и передал бразды правления своей матери.
— Как ее звали-с?
— Б...б...ланка.
— Как-с? буланка?
Я усмехнулся как-то криво и неловко.
— Ну-с, не знаете ли еще чего-нибудь? — сказал он с усмешкой.
Мне нечего было терять, я прокашлялся и начал врать все, что только мне приходило в голову. Учитель молчал, сметая со стола пыль перышком, которое он У меня отнял, пристально смотрел мимо моего уха и приговаривал: «Хорошо-с, очень хорошо-с. Я чувствовал, что ничего не знаю, выражаюсь совсем не так, как следует, и мне страшно больно было видеть, что учитель не останавливает и не поправляет меня.

Ссыльный учитель из «Записок мёртвого дома»

XIX век
Фёдор Михайлович Достоевский «Записки из мёртвого дома» (1860)
Ещё история из серии «Ужасы нашего городка». Это отрывок из документальной повести, написанной Фёдором Михайловичем во время его ссылки в Сибирь. Ведётся от имени Александра Петровича Горянчикова, зарабатывающего в сибирском городке учительством. Сослан на каторгу за убийство жены дворянина.
В сибирских городах часто встречаются учителя из ссыльных поселенцев; ими не брезгают. Учат же они преимущественно французскому языку, столь необходимому на поприще жизни и о котором без них в отдаленных краях Сибири не имели бы и понятия.
В первый раз я встретил Александра Петровича в доме одного старинного, заслуженного и хлебосольного чиновника, Ивана Иваныча Гвоздикова, у которого было пять дочерей, разных лет, подававших прекрасные надежды. Александр Петрович давал им уроки четыре раза в неделю, по тридцати копеек серебром за урок.

Наружность его меня заинтересовала. Это был чрезвычайно бледный и худой человек, еще нестарый, лет тридцати пяти, маленький и тщедушный. Одет был всегда весьма чисто, по-европейски. Если вы с ним заговаривали, то он смотрел на вас чрезвычайно пристально и внимательно, с строгой вежливостью выслушивая каждое слово ваше, как будто в него вдумываясь, как будто вы вопросом вашим задали ему задачу или хотите выпытать у него какую-нибудь тайну, и, наконец, отвечал ясно и коротко, но до того взвешивая каждое слово своего ответа, что вам вдруг становилось отчего-то неловко и вы, наконец, сами радовались окончанию разговора.

Я тогда же расспросил о нем Ивана Иваныча и узнал, что Горянчиков живет безукоризненно и нравственно и что иначе Иван Иваныч не пригласил бы его для дочерей своих; но что он страшный нелюдим, ото всех прячется, чрезвычайно учен, много читает, но говорит весьма мало и что вообще с ним довольно трудно разговориться.

Иные утверждали, что он положительно сумасшедший, хотя и находили, что, в сущности, это еще не такой важный недостаток, что многие из почетных членов города готовы всячески обласкать Александра Петровича, что он мог бы даже быть полезным, писать просьбы и проч.

Полагали, что у него должна быть порядочная родня в России, может быть даже и не последние люди, но знали, что он с самой ссылки упорно пресек с ними всякие сношения, — одним словом, вредит себе. К тому же у нас все знали его историю, знали, что он убил жену свою еще в первый год своего супружества, убил из ревности и сам донес на себя (что весьма облегчило его наказание). На такие же преступления всегда смотрят как на несчастия и сожалеют о них. Но, несмотря на все это, чудак упорно сторонился от всех и являлся в людях только давать уроки.

Как бы чего не вышло из «Человека в футляре»

XIX век
Антон Павлович Чехов «Человек в футляре» (1898)
Один из самых известных чеховских рассказов, название которого стало нарицательным. Вспомним образ человека в футляре, учителя греческого языка Беликова, весьма неоднозначного персонажа, который способен одновременно восхищаться красотой греческой речи и стройной языковой структурой и обладать болезненной закостенелостью сознания, страхом перед незарегулированными сторонами жизни. Правила греческого не подведут, они понятны и предсказуемы. В отличие от детей.
Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определенно; запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:
Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.
Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло.

А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчет того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодежь ведет себя дурно, очень шумит в классах, — ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, — и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвертого — Егорова, то было бы очень хорошо.

И что же? Своими вздохами, нытьем, своими темными очками на бледном, маленьком лице, — знаете, маленьком лице, как у хорька, — он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова.

...Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет!

Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нем кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего.
Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте...

Директорская честь в «Кадетском монастыре»

XIX век
Николай Семёнович Лесков «Кадетский монастырь» (1880)

Окончившие школу помнят Лескова разве что по повести о подкованной блохе. А ведь Николай Семёнович — личность в русской литературе не менее резонансная, чем Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Бывший канцелярский служащий, а затем работник промышленной и сельскохозяйственной компании, Лесков стал знатоком российской казёнщины, коррупции и повседневной жизни, а живость ума и наблюдательность позволила заняться ему литературной и журналистской деятельностью.

Этот рассказ действительно представляет собою обработанную стенограмму воспоминаний бывшего кадета. Знакомимся с положительным персонажем, Михаилом Степановичем Перским, директором кадетского корпуса.
Он был с нами в корпусе безотлучно. Никто не помнил такого случая, чтобы Перский оставил здание, и один раз, когда его увидали с сопровождавшим его вестовым на тротуаре, — весь корпус пришел в движение, и от одного кадета другому передавалось невероятное известие: «Михаил Степанович прошел по улице!»
Ему, впрочем, и некогда было разгуливать: будучи в одно и то же время директором и инспектором, он по этой последней обязанности четыре раза в день непременно обходил все классы. У нас было четыре перемены уроков, и Перский непременно побывал на каждом уроке. Придет, посидит или постоит, послушает и идет в другой класс. Решительно ни один урок без него не обходился...
Ему, впрочем, и некогда было разгуливать: будучи в одно и то же время директором и инспектором, он по этой последней обязанности четыре раза в день непременно обходил все классы. У нас было четыре перемены уроков, и Перский непременно побывал на каждом уроке. Придет, посидит или постоит, послушает и идет в другой класс. Решительно ни один урок без него не обходился...
Перский исключительно занимался по научной части и отстранил от себя фронтовую часть и наказания за дисциплину, которых терпеть не мог и не переносил. От него мы видели только одно наказание: кадета ленивого или нерадивого он, бывало, слегка коснется в лоб кончиком безыменного пальца, как бы оттолкнет от себя, и скажет своим чистым, отчетливым голосом:
— Ду-ур-рной кадет!.. — И это служило горьким и памятным уроком, от которого заслуживший такое порицание часто не пил и не ел и всячески старался исправиться и тем «утешить Михаила Степановича».
Надо заметить, что Перский был холост, и у нас существовало такое убеждение, что он и не женится тоже для нас. Говорили, что он боится, обязавшись семейством, уменьшить свою о нас заботливость. И здесь же у места будет сказать, что это, кажется, совершенно справедливо. По крайней мере знавшие Михаила Степановича говорили, что на шуточные или нешуточные разговоры с ним о женитьбе он отвечал:
— Мне провидение вверило так много чужих детей, что некогда думать о собственных, — и это в его правдивых устах, конечно, была не фраза.

Недотыкомка в «Мелком бесе»

XX век
Фёдор Кузьмич Сологуб «Мелкий бес» (1902)
Пронзительный роман о циничном учителе русского языка Передонове и окружающей его не самой радужной действительности провинциального городка. Если бы по этому роману сняли фильм, то его должен был бы снять мастер жанра «российской чернухи» Александр Балабанов или, скажем, чуть более сюрреалистичный Василий Сигарев. Передонова преследует безрадостность бытия, нелюбовь и вечная усталость от себя, своей жизни, работы и людей, точно выраженная в загадочном слове «недотыкомка».
Передонов отправился ко всенощной в гимназическую церковь. Там он стал сзади учеников и внимательно смотрел за тем, как они себя вели. Некоторые, показалось ему, шалили, толкались, шептались, смеялись. Oн заметил их и постарался запомнить. Их было много, и он сетовал на себя, как это он не догадался взять из дома бумажку и карандашик записывать. Ему стало грустно, что гимназисты так плохо себя ведут, и никто на это не обращает внимания, хотя тут же в церкви стояли директор да инспектор со своими женами и детьми.
А на самом деле гимназисты стояли чинно и скромно, — иные крестились бессознательно, думая о чем-то постороннем храму, другие молились прилежно. Редко-редко кто шепнет что-нибудь соседу, — два-три слова, почти не поворачивая головы, — и тот отвечал так же коротко и тихо, или даже одним только быстрым движением, взглядом, пожиманием плеч, улыбкою. Но эти маленькие движения, не замечаемые дежурившим помощником классных наставников, давали встревоженным, но тупым чувствам Передонова иллюзию большого беспорядка. Даже и в спокойном своем состоянии Передонов, как и все грубые люди, не мог точно оценить мелких явлений: он или не замечал их, или преувеличивал их значение. Теперь же, когда он был возбужден ожиданиями и страхами, чувства его служили ему еще хуже, и мало-по-малу вся действительность заволакивалась перед ним дымкою противных и злых иллюзий.
Да, впрочем, и раньше что были гимназисты для Передонова? Не только ли аппаратом для растаскивания пером чернил по бумаге и для пересказа суконным языком того, что когда-то было сказано языком человечьим!
Передонов во всю свою учительскую деятельность совершенно искренно не понимал и не думал о том, что гимназисты — такие же люди, как и взрослые. Только бородатые гимназисты с пробудившимся влечением к женщинам вдруг становились в его глазах равными ему.

Герой-учитель в «Обелиске»

XX век
Василь Быков «Обелиск» (1971)
Повесть эта и открывается, и закрывается трагически — повешением. Повешением двух сельских учителей. Прочитайте рассказ из уст одного из персонажей о сельском учителе Морозе, который, «...не поддерживает дисциплины, как равный ведет себя с учениками, учит без необходимой строгости, не выполняет программ наркомата и самое главное — говорит ученикам, что не надо ходить в костел, пусть туда ходят бабушки». В кавычках — цитата из официальной негативной характеристики этого учителя, данной ему местной администрацией.
Нормы, они, брат, хорошая вещь, если не закостенели, не засохли от времени, не пришли в противоречие с жизнью. Словом, применять их, как и всякие нормы, надо с умом, смотря по обстоятельствам. А у нас как бывает? Теперь к каждой науке приставлен специалист-предметник, и каждый добивается наилучших знаний по своей специальности. И потому, скажем, математичке какой-либо бином Ньютона в сто раз дороже всей поэтики Пушкина или человековедения Толстого. А для языковеда умение обособлять деепричастные обороты — мерило всех достоинств школьника.
За эти свои запятые он готов ребенка на второй год оставить и в институт не дать ходу.
Математичка тоже. И никто не подумает, что этот бином, может, — и наверняка — никогда в жизни ему не понадобится, да и без запятых прожить можно. А вот как прожить без Толстого? Можно ли в наше время быть образованным человеком, не читая Толстого? Да и вообще, можно ли быть человеком?
А вот что такое сельское учительство в наших школах, что оно значило для нашего некогда темного крестьянского края во времена царизма, Речи Посполитой, в войну, наконец, до и после войны? Это сейчас спроси любого огольца, кем он станет, как вырастет, — скажет: врачом, летчиком, а то и космонавтом. Да, теперь есть такая возможность. И в действительности так бывает, до космонавта включительно. А прежде? Если рос, бывало, смышленый парнишка, хорошо учился, что о нем говорили взрослые? Вырастет — учителем будет. И это было высшей похвалой.

Конечно, не всем достойным удавалось достигнуть учительской судьбы, но к ней стремились. Это был предел жизненной мечты. И правильно. И не потому, что почетно или легко. Или заработок хороший — не дай бог учительского хлеба, да еще на деревне. Да в те давние времена. Нужда, бедность, чужие углы, деревенская глушь и в конце — преждевременная могила от чахотки... И тем не менее, скажу тебе, не было ничего более важного и нужного, чем та ежедневная, скромная, неприметная работа тысяч безвестных сеятелей на этой духовной ниве.
Я так думаю: в том, что мы сейчас есть как нация и граждане, главная заслуга сельских учителей. Пусть, может, и я ошибаюсь, но так считаю.
Нашли опечатку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter.
20 мая 2016, 19:00

Оставайтесь в курсе


У вас есть интересная новость или материал из сферы образования или популярной науки?
Расскажите нам!
Присылайте материалы на hello@newtonew.com
--